How war trauma is passed down through the generations


This article was originally published in the independent online magazine

9 May is the day the former Soviet Union celebrates the end of the Second World War (or the Great Patriotic War, as it is called). I have recently read W.G. Sebald's Austerlitz, the book about a child who escapes from the Nazis and many years later goes back into the past to try and save his dead parents. The book has helped me to understand the story of my own family trauma.

One does not have to have fought in a war to suffer from war trauma. One can experience the trauma decades after the war is over, through family and public narratives that convey the depth of the tragedy both within the family and at the level of society as a whole. A child is quick to pick up these narratives, just as they pick up everything else around them. And later on, whilst they may no longer even have any memory of it, the effect of the strong emotional message they once heard can become a prevailing subconscious factor that determines their attitude to life, their choices and decisions.

As a child, I had never particularly liked my paternal grandmother and thought that the feeling was mutual. I have vague memories of a strict, quiet, even stoical, woman, always dressed in black. Once I had overhead my mother relate to a friend how when I was just born, my grandmother came to the hospital to see us, and bending over my cot, she examined my face, then left without saying a word. That story could not but form rather unpleasant memories of the woman in my child's mind.

Later on in life, I would hear many interesting stories from different people about my grandmother, all of which ran contrary to my own perception of her. For example, her neighbours would tell me how during the war, every time she baked pies, she would always give the first batch to the neighbours' children whose fathers were fighting at the front, ahead of her own hungry children and husband who had to wait.

My father told me that his mother always carried a triangular envelope with her, a pokhoronka – the official notification the family had received of his brother's death in the war. It was a tragic death. Wounded in a battle, he had to have his leg amputated, after which he was demobilised – but on his journey home, he shot himself. My grandmother carried the letter with her until her dying day and had asked for it to be buried with her.

According to my father, his late brother – my uncle – had been everybody's favourite, a particularly kind man, with a wonderful sense of humour, handsome, passionate about horseracing and a hit with all the ladies.

I cannot say that I gave his story much thought in my childhood or adolescence. This was just one family story among many others. His portrait hung on the wall in our house, a very agreeable man staring down from it. Though I had never met him, I could not understand nor accept that he was no longer with us. I would sometimes daydream about him, imagining he was still alive, with the many 'what ifs'. What if he were still alive? I would have more birthday presents, I would have cousins I could visit and so on.

I had learnt from my mother that when she was pregnant with me, my father’s mother was hoping for a grandson - clearly, a copy of her own favourite son, who had been taken so early and so tragically – blue-eyed, curly-haired, smiley, full of life. My mother failed her expectations, instead giving birth to me. It was clear that that was the reason why, having seen me in the hospital for the first time, my grandmother had left without a word.

Revisiting that family story, I began to think about its impact on myself and more broadly, how a family trauma and the resulting narrative can influence the development of a child's persona. I contemplated on how a family trauma can be passed on to a child through a chance comment, through the emotional background of somebody's casual remark and become transformed in that child’s subconscious barely perceptibly and unpredictably.

Until today, I had never really reflected why I seem to read every book I come across on artificial limbs. I have always found the subject fascinating; have always remained up to date with every latest innovation that makes life easier for people with disabilities. I have always found Paralympic Games the only interesting part of the Olympics.

In my professional life, I have focused on helping others to overcome the consequences of violent conflict and together with my colleagues have implemented a number of programmes including the establishment of rehabilitation centres in different post-conflict regions.

I was recently asked what was the happiest moment in my professional career. There have been plenty, of course, it would be impossible to be involved in this kind of work without feeling any satisfaction, but the first thing that came to mind was the event my colleague and I facilitated many years ago in Moscow. It was a four-day workshop for the Caucasus NGO Forum led by International Alert on confidence building for ex-combatants from all post-Soviet conflicts. The participants were worldly-wise young men, some with prosthetic limbs, some in wheelchairs. You can imagine what a responsibility it was to work with such a group, and the emotions I felt. Yet the resulting internal group dynamic was so extraordinary that at the dinner on the last evening of the workshop they unanimously elected me to be their tamada (ceremonial toastmaster).

Going back to our family tragedy I understand now that throughout my whole life I have been trying to save my uncle and that is what has made me who I am. It seems that my uncle, in observing this fidgety and restless child from his place on the wall, made his mark on me, even without birthday presents.

I think of what might have happened had I not grown up in a safe environment that provided the best conditions for the transformation of my share of the family trauma. Had I grown up in an environment that focussed on revenge, searching for and creating an ‘enemy image’, someone to blame.

It is hard for me to imagine and appreciate what will follow from the traumas experienced by families and societies as a result of the wars raging today. What family and public narratives will sustain future generations of Iraqis, Syrians and others?

Our politicians try to impress upon us that we are fighting terrorism, yet we do not have a good understanding of what it is, what its root causes are and how we should fight it. Yet we are fighting it with enthusiasm. We are told, that once ‘it’ is defeated, once 'they’ are physically eliminated, everything will turn out fine. What is remarkable is that the promotion of the ideas of peace and wellbeing is happening through violence that will inevitably yield more violence, in many new forms, even generations later. So what are we fighting then?

I think that with this prevailing attitude to conflict resolution in official practice and rhetoric we are overlooking the need for the equally important work on conflict prevention, for ending violence, and for overcoming the consequences of conflict in all its manifestations, including the psycho-social ramifications. If we do not take this important factor into account, the echoes of the past and present conflicts will long continue to resonate in our lifetime and for future generations.

Find out about International Alert’s current projects on psychosocial recovery in Ukraine and Syria.

Как травма войны может передаваться последующим поколениям.

Не обязательно быть на войне, чтобы стать частью военной травмы. Ее можно получить даже через десятки лет после ее окончания через семейные и общественные нарративы, которые передают всю глубину трагедии как на уровне семьи, так и общества в целом. Ребенок подхватывает нарратив также быстро, как и все остальное вокруг, и дальше уже, возможно, когда сам ребенок уже не помнит об этом, эффект услышанного сильного эмоционального мессиджа трансформируется в детском сознании и неосознанно может стать превалирующим фактором, определяющим его отношение к жизни, влиять на его выборы, то, как он строит свою жизнь.

Недавно я читала «Аустерлиц» Зебальда, где спасшийся от нацистов ребенок через годы возвращается в прошлое, пытается спасти своих погибших родителей. Через это я поняла историю травмы своей семьи.

В детстве я не любила бабушку со стороны отца. И мне казалось, что это было взаимно. У меня сохранились смутные воспоминания о ней как о строгой, молчаливой и даже стоической женщине, всегда одетой в черное платье.

Когда-то я случайно услышала разговор матери с подругой о том, что когда я родилась, бабушка навестила ее в больнице, нагнулась надо мной, посмотрела на меня внимательно и, ничего не сказав, покинула палату. Конечно, эта история не могла сформировать в моем детском сознании приятные воспоминаний о ней.

Позже я слышала много интересных историй о бабушке от разных людей, и все до единого они противоречили моим представлениям о ней. Например, ее соседи рассказывали мне о том, что когда она пекла пироги, то первые, которые она вынимала из печки, на глазах у ожидающих их голодных детей и мужа, она отправляла детям соседей, отцы которых воевали на фронте.

Отец рассказал, что его мама носила с собой везде и всюду треугольный конверт, «похоронку», которую семья получила, когда погиб его брат на фронте. Он погиб неимоверно трагически – был тяжело ранен в бою, ему ампутировали ногу, демобилизовали, и по дороге домой он застрелился. Бабушка носила это письмо с собой до последнего дня своей жизни и просила, чтобы его похоронили вместе с ней.

Как вспоминал отец, погибший брат был любимцем всех - был очень добрым, с прекрасным чувством юмора, был неимоверно красив, страстно любил скачки и пользовался благосклонностью у девушек в округе.

Не могу сказать, что в детстве и юности я много думала об этом. Эта одна из многих историй в моей семье, как и в любой другой. На стене висел портрет, с которого смотрел очень симпатичный мне дядя. И я не могла понять и принять, что его нет. Иногда я фантазировала, что он есть, и потом переходила на «если» - вот если бы он был жив сейчас, то у меня бы было больше подарков на день рождения и у меня бы были кузины, к кому бы я ездила в гости и т.д.

От мамы я знала, что свекровь во время ее беременности ждала внука. Очевидно, такого, каким был ее любимый сын – голубоглазого, кучерявого, улыбчивого, полного жизни. Моя мама не оправдала ее ожиданий – родилась я. И, очевидно, потому бабушка ушла, не произнеся ни слова, увидев меня в первый раз.

Воскресив в памяти эту семейную историю вокруг дяди, я начала анализировать влияние ее на меня конкретно, а также более шире – то, как семейная травма и сложившийся нарратив вокруг него могут влиять на формирование личности ребенка и как может происходить трансформация через все наши семейные травмы, передающиеся ребенку даже с полуслова, через эмоциональный фон кем-то случайно уроненной фразы и т.д.

До сегодняшнего дня я никогда не задумывалась о том, почему с девства я читаю все, что мне попадается по протезам. Мне это всегда было интересно, я в курсе всех новшеств в мире, которые облегчают жизнь людям с ограниченными возможностями. Например, в Олимпиаде мне интересна только Параолимпиада.

Уже в своей профессиональной жизни я всегда лоббировала и продвигала идеи проектов и программ по реабилитации жертв войны, совместно с моими коллегами мы осуществили ряд таких программ и создали реабилитационные центры в разных постконфликтных регионах.

Недавно меня спросили, что было самым радостным моментом в моей работе. Конечно, таковых много, невозможно делать нашу работу, если не получаешь радости от нее, но первое, что пришло мне в голову, это когда много лет тому назад мы с коллегой фaсилитировали в Москве четырёхдневный семинар для Алерта/Кавказского Форума НПО по построению мер доверия для экс-комбатантов из всех постсоветских конфликтов. Это были повидавшие жизнь молодые мужчины, некоторые из них с протезами или на колясках. Можно представить, какая эта была для меня ответственность работать с такой группой и что я испытывала. Однако, наладилась такая удивительная динамика внутри группы, что в последний вечер на банкете они единодушно выбрали меня своим тамадой.

Возвращаясь к своей семейной травме, я понимаю, что всю жизнь я пытаюсь спасти дядю и это меня сделало такой, какой я являюсь сегодня. Видимо, дядя, глядя с портрета на неукротимого и неугомонного ребенка, все же постарался, несмотря на то, что не дарил подарков.

Я размышляю, что бы было, если бы я не выросла в благополучной обстановке, которая дала наилучший путь трансформации моей части семейной травмы, а выросла бы в среде, которая ориентирована на месть, на поиск и создание образа виновного, врага?

Мне сложно представить и оценить, во что выльются травмы семей и обществ в результате войн, которые происходят сейчас. На каких семейных и общественных нарративах будут расти следующие поколения иракцев, сирийцев и других в подобной ситуации?

На данный момент мы, как нам внушают политики, боремся с терроризмом, хотя не совсем хорошо понимаем, что это такое, где его истоки и как это делать. Но боремся с энтузиазмом. И нас уверяют, что когда мы победим, уничтожив «их» физически, все станет хорошо. Удивительно, но продвижение ориентации на мир и благополучие идет через насилие, которое в свою очередь непременно будет порождать другие его формы, даже в следующих поколениях. И с чем тогда мы боремся?

Думаю, таким отношением к решению конфликтов, которое сейчас превалирует в официальной практике и риторике, мы упускаем из внимания понимание одинаковой важности работы как над превенцией конфликта, прекращением насилия, где это уже произошло и происходит, так и работой по преодолению последствий конфликта во всех их проявлениях, в том числе, в психосоциальном плане. Без принятия во внимание этого важного фактора эхо прошедших и нынешних конфликтов еще долго будут доходить до нас и до следующих поколений.